Последнее утро ветерана
Утро было прохладным и липким. Притворно, нарочито протяжно оборудование лазерного резки скрипели высокие раскачивающиеся на ветру сосны. Голодное, истеричное повизгивание птиц кололо и резало слух, разрушало мягкую и уязвимую лесную тишину.

Я ехал на велосипеде вдоль система лазерного резки одиноких железнодорожных путей, вяло, серебристо струившихся сквозь чащу. Ехал, уныло опустив голову, наблюдая за тем, как переднее колесо неторопливо засасывает под себя узкую кривую тропинку, покрытую бурым слоем иголок.

Справа располагалось кладбище, разноцветные треугольные домики крестов мелькали среди красных стволов сосен и лазерная машина тёмных еловых лап.

"Вот на этом самом погостике ты, скорее всего, и будешь похоронен, дружок", — посетила меня неожиданная мысль.

Мои ближайшие режущие плоттеры умершие родственники похоронены здесь. Поэтому может быть.

Я уже давно осознал, что бессмысленно беспокоиться о своём будущем месте захоронения. Пусть хоть прямо под шпалами зароют, какая разница. Все эти обширные, раскинувшиеся на целые гектары леса кладбища, все эти бесчисленные кресты и памятники, натыканные лазерная гравировальная машина на каждом метре, натыканы вовсе не ради усопших. Они, мёртвые, ушедшие в землю, слившиеся воедино с Природой, скрывшиеся в ином мире, перестают иметь какое-либо отношение к земной жизни и к тем людям, чьи бесцветные лица, заключённые в траурно чёрные рамки, равнодушно смотрят с надгробий над их могилами. Они, переместившиеся на совершенно иной уровень бытия, не нуждаются во всех этих не то религиозных, не то некрофетишистских атрибутах вроде лазерный резак крестов, которые в полной мере отражают жалкие, примитивные представления о смерти у тех, кто их ставил, ровно как и у тех, кто их вообще придумал.

Памятники и надгробия стоят ради живых. Которые имеют физиологическую потребность настольный фрезерный станок с ЧПУ даже не столько оплакивать умерших родных, сколько убаюкивать свои собственные, личные переживания, связанные с утратой.

Кладбище было тихим, незаметным и не более унылым, чем однообразный стук невидимки-дятла. Но витавший в воздухе запах яда, которым были пропитаны старые, деревянные, потрескавшиеся лазерная резка шпалы, смешанный с буйными ароматами лесных трав, немного напоминал запах смерти…

…Лес кончился. Открылся вид на наш городок – на его самый старый, полуразрушенный, микрорайон. Тропинка, по которой я ехал, бодрой змейкой выскочив настольный лазерный гравёр из леса, расширилась, раздулась, покрылась, словно пупырышками, мелким щебнем.

Справа от путей, отгороженные тёмной полосой ивовых зарослей и низким ржавым забором, тянулись бесконечные ряды разрисованных граффити кирпичных гаражей. За ними высились серые облезлыелазерный гравер ящики девятиэтажек. Из их крыш медленно выезжали, словно антенны, длинные серебристые перистые облака – раскидистый веер стальных изогнутых клинков, заточенных небесными точильными камнями. Об их острые края, казалось, уже кто-то успел основательно порезаться, залив горящей малиновой жидкостью светло-голубое полотно стремительно светлеющего небосклона.

Я ехал, вяло вращая педали. Тормоза, на которые я машинально мини фрезерный станок с ЧПУ надавливал каждые десять секунд, издавали сердитое шипение. Земля под колёсами стреляла во все стороны мелкими камешками.

Невидимая телега, гружённая цементом моих невесёлых раздумий, скрипя своим тяжёлым железным туловом, выехала лазерная гравёрная машина из леса следом за мной. Прямо по рельсам, до блеска отполированным жидкими лучами рассвета.

Я доехал до стрелки. В этом месте пути разветвлялись и уходили вдаль параллельно друг другу. Здесь располагалась стоянка – а точнее кладбище – старых, давным-давно отъездивших свой век поездов. На каждой ветке отстаивались по одному унылые, тихо ржавеющие и гниющие составы, укутанные лазерное гравирование рваными белёсыми тряпками утреннего тумана.

Перещёлкнув скорости, я доехал до одного из них – до того, который стоял на самых крайних путях и был ко мне ближе всего. Навсегда отцепленный от локомотива, обезглавленный, он фрезерно-гравиравальные станки с ЧПУ напоминал большую мёртвую гусеницу, тёмно-зелёную, тусклую. Неподвижные вагоны равнодушно глядели на меня пустыми чёрными окнами. В тамбурах, заунывно подвывая, плясал неугомонный ветер, насыщаясь запахами старого железа и гнили.

Быть может, когда настольный лазерный гравёр этот мир окончательно иссякнет и заявит о своей полной готовности к Апокалипсису, этот поезд оживёт, снова запоют и заскрипят его колёса. И я, покинув своё тихое кладбище вместе с остальными мертвецами, сяду в этот поезд, и он повезёт меня… Сломав барьеры, миновав деревянные тупики – прочь из этого мира… Туда, где под немеркнущим хрустальным небосводом расстилаются изумрудные девственные широколистные леса. В заповедный край, границы которого мини лазерный гравёр охраняют бессмертные исполины-часовые. В страну, о существовании которой доселе знал лишь машинист…

Я отвернулся от поезда, взглянул направо…

Велосипед выпрыгнул из-под меня, словно разъярённый осёл. Я еле успел удержать равновесие и упереться ногой. После чего отпустил руль, тут же уткнувшийся в хрустящую виниловый резак кашу щебня. Заднее колесо, оторвавшись от земли, завертелось, возмущённо застрекотало.

Справа, возле гаражей, я увидел его.

Того, кого видел здесь в эти ранние часы уже много раз.

Того, кто обычно сидел целыми днями на тротуаре на самом людном перекрёстке нашего городка и, демонстрируя оголённую культю, просил у прохожих милостыню. Безрукий, безногий инвалид, он всегда был одет в одно и то же бесформенное бурое тряпьё, а в его выцветших глазах, если режущий плоттер посмотреть внимательно, каждый раз можно было увидеть странную смесь инфернальной обречённости и неистового желания жить.

Кто-то рассказывал мне его историю. Он вернулся таким не то из Афгана, не то с первой чеченской. Одно время жил на квартире у одного своего старого сослуживца, обрусевшего татарина, который прошёл и Афган, и Чечню. Этот сослуживец, разведённый, живший режущие плоттеры один, полностью содержал инвалида, кормил его, ухаживал. А не далее как этой весной его убили. Скинхеды. Как потом выяснилось, мужик, отхлёстанный жизнью по-полной, бывший в Чечне свидетелем зверского изнасилования местных юных девушек бойцами из его взвода, нередко прикладывался к бутылке. В итоге, выпив очередные несколько стопок, ставшие для него роковыми, бесстрашно полез с замечаниями на огромную банду бритоголовых, разрисовывавших деревообрабатывающий фрезерно-гравировальный станок с ЧПУ свастиками стену старой хрущёвки…

После похорон своего содержателя инвалид был выброшен на улицу объявившимися родственниками погибшего, которые живо умыкнули и продали его квартиру. С тех пор существовал на подаяния, бездомный. День проводил возле светофора, нависнув над мешочком для милостыни, а ночевал лазерный излучатель обычно здесь, возле поездов. Очень многие ему помогали. Одни давали деньги, другие на эти деньги покупали ему продукты; кто-то его кормил, кто-то подносил к его губам горлышко бутылки со всем известной согревающей жидкостью, кто-то помогал расстегнуть ширинку…

Одна бабушка, совсем старая, одинокая, в последнее время даже проводила рядом с ним целые дни. Я однажды, проходя мимо и остановившись положить в мешочек несколько десяток, услышал, как она рассказывала ему про своё детство.

Когда шли холодные лазерная трубка ночи, он спал в пустом вагоне – просил, чтобы ему помогали туда забраться…

Сейчас же, он лежал на своём обычном месте, возле белой кирпичной стены гаража, среди густой высокой травы. Но я сразу, лишь издалека увидев его, понял, что что-то не так. 

Казалось, что он шевелился, как-то очень странно шевелился. Или ЧТО-ТО шевелилось на нём…

Оставив велосипед лежать возле рельс, я пролез лазерная лампа сквозь прореху в потемневшем от ржавчины сетчатом заборе, подошёл к гаражам. И оцепенел…

В нынешнее время не стоит предаваться мыслям об Апокалипсисе. Потому что жизнь одна, а апокалипсисов множество, и они происходят на земле ежедневно…

Несколько больших жирных крыс густо облепили тело беспомощно распластавшегося на траве инвалида. Облепили лицо, грудь, шею – всё. И жрали его. При этом отвратительно дёргались, елозили лазерные лампы своими длинными лоснящимися туловами и негромко повизгивали от удовольствия.

Ещё две или три крысы ползали вокруг, пытаясь найти для себя наилучший кусок и пристроиться поудобнее.

Меня била мелкая дрожь. О том, что всё кончено и ветерану уже не помочь, я понял сразу, как только увидел крыс.

К моему горлу по-паучьи подползла тошнота. В следующую секунду всё моё тело свело в жуткой судороге, я согнулся пополам и изверг поток густой оранжевой блевотины.

Минуту я стоял, согнувшись, тяжело дыша, отхаркивая и сплёвывая желчь.

Неподалёку от меня валялась настольный фрезерный станок с ЧПУ вырванная из земли ржавая железная табличка. Я поднял её и медленно двинулся к пожираемому крысами трупу, убеждённый в необходимости остановить осквернение мёртвого тела и перебить железкой грызущих его тварей.

Остановился.

Зачем?..

Какой смысл в том, чтобы заливать мёртвого чужой, лишней кровью? Вряд ли ему теперь есть какое-то дело мини фрезерный станок с ЧПУ до того, где, как и под каким соусом съедят его труп – черви и насекомые под землёй или крысы на земле.

Что взять с крыс, и в чём они виноваты? В том, что голодны? Они – крысы, у них инстинкт выживания. А то, что этот человек – герой, сражавшийся за своё Отечество, им, точно так же как и нынешнему правительству, совершенно пофигу.

Я бросил табличку в траву и снова перевёл взгляд на тело инвалида. Изгрызенное гадами, его лицо постепенно утрачивало свои, столь знакомые мне, черты и превращалось в кровавое месиво. Розовая культя, освобождённая от рукава, была беспомощно откинута назад. Короткий закруглённый безобразный обрубок – ни опереться, ни уцепиться, ни сломать фрезерно-гравиравальный станок с ЧПУ хребет подкравшемуся зубастому убийце, ни осенить себя перед смертью крёстным знаменем.